Цитаты Марии Шумской из романа «Прямоугольник Черного»
Мария Шумская в «Прямоугольнике черного» — это смесь Грибоедова, Булгакова и блогера-интеллектуала. Она говорит о серьёзных вещах (революция, искусство, брак, эмиграция) с такой иронией, что хочется и плакать, и смеяться. А её диалоги — это отдельный вид оружия массового поражения. Автор предстает в новом амплуа — острый на язык интеллектуал, который может и про крестьянскую долю высказаться, и про Малевича с иронией, и про семейные скандалы с черным юмором. Давайте разберем самые яркие цитаты.
«Ты меня не совести, вотчинник! В твоих щах ложка стояла, в моих щах жаба брехала, что мясо есть. Уразумели, Ваше благородие?»
Это вам не «подайте бедному интеллигенту». Это народная этимология социального неравенства, выраженная через бульон. Пока у одних ложка стояла (навар густой), у других даже жаба (символ голодного брюха) лаяла на пустые щи. «Ваше благородие» в конце — как пощечина барскому высокомерию.
«А какого рожна, уж прости меня, Борис, должен я пахать больше, чем Прошка, получая столько же? Идеи ради? …Зачем мне лежебоку Прошку потчевать? Где тут справедливость?»
Русский крестьянин открывает для себя теорию прибавочной стоимости и ропщет. «Идея штанам не замена» — убийственная формула, объясняющая, почему колхозы развалились. Никакая коммунистическая утопия не заставит трудиться в поте лица, если ленивый Прошка получает столько же.
«Настоящая мерзость жизни — это выходить замуж ради туалетов, выездов и обстановки. Обратите внимание на роковую ловушку слова: перед нами выход, а не вход.»
Филологическая бомба. Брак по расчету — это не «вход» в новую жизнь, а «выход» из себя, из свободы, из иллюзий. Слово «выход» выдаёт подсознательное желание сбежать, даже когда ты только входишь в ЗАГС.
«— Мне доставать венчальные иконы или обождать?
— Maman, вы рановато меня хороните. Еще же бдение у гроба, имейте совесть!»
Диалог, достойный пера Островского или Грибоедова. Мать уже достаёт иконы для венчания (то есть готовит сына к алтарю), а Леонид парирует: «Не хороните меня раньше времени, сначала хотя бы бдение у гроба». Цинизм и чёрный юмор в чистом виде.
«— Мама, у меня такое ощущение, что если можно было бы заменить евреев в холокосте, ты бы тыкнула на риэлтеров не глядя!
— Зачем же, коммунисты еще остались…
— Их и так в концлагеря сажали, не считается!
— Ладно, тогда трансгендеры. Они мне особо не мешают, но и пользы от них…»
Самый провокационный диалог в подборке. Мать готова отправить в концлагерь кого угодно — риэлтеров, коммунистов, трансгендеров, — лишь бы не евреев. А дочь парирует: «Тебя ж в Европу после этого не пустят». Это издевательство над толерантностью, над исторической памятью и над семейным цинизмом одновременно.
«— Будем через месяц, до скорого!
— Письма с локонами не обещаю!
— Ну конечно, локоны беречь надо. Еще чуть-чуть и они обратятся в змей, оставляя после себя лишь бездыханные изваяния.
— Нет, нет, нет, прошу покорно! Змей в доме и так хоть отбавляй, хоть на Биркин натягивай!
— Спасибо, пап, ценю твою щедрость! А главное, с каким тактом ты предлагаешь мне купить…
— Поздно, превращение, видимо, состоялось.»
Перепалка, в которой обычные «локоны» (символ романтической любви) превращаются в змей (символ предательства и смерти). А завершает всё фраза: «Спасибо, пап, ценю твою щедрость! А главное, с каким тактом ты предлагаешь мне купить…» — намёк на то, что щедрость отца тоже с подвохом.
«Для меня революция — это кадровый вопрос. Нужно яблоню встряхнуть, дабы достать в верхушки самые сочные плоды. …Это не я придумал, это Дарвин, если угодно.»
Кто сказал, что революция — это про свободу и братство? Нет, это про социальный лифт для амбициозных. Встряхнуть яблоню, чтобы самые наглые и ловкие сняли сливки. А остальные снова пойдут в ярмо. Дарвин бы одобрил, но добавил бы, что «яблоки» часто падают не туда.
«Привычка всему присваивать конкретное наименование, низводя феномен до утилитарной функции, обличает вашу мещанскую сущность, матушка. Все назвать, ограничить, пристроить к делу.»
Эскалация интеллектуального снобизма. Пока «матушка» пытается понять, что за чувства, герой отказывается от слов как от «навязчивых посредников». Звучит красиво, но попробуйте объяснить это в суде или при покупке хлеба.
«Не возводи напраслину на Родину! Малевич просто не дожил до 37 года, а это время его репрессивные ожидания полностью оправдало.»
Чёрный юмор про «Черный квадрат». Малевич, мол, легко философствовал о пустоте, потому что умер в 1935-м. А доживи он до 1937-го — его «квадрат» быстро превратился бы в «прямоугольник» камеры. Родина не виновата, что не успела.
«На таких вот виражах люди теряют все карьерные перспективы. Ведь Малевич уже не раз подкладывал экспертам прямоугольную свинью.»
Игра слов: «прямоугольная свинья» — это не только подлог, но и аллюзия на «Черный квадрат» (который на самом деле не квадрат, а прямоугольник). Шутка для искусствоведов, понятная всем, кто хоть раз пытался продать подделку.
«Вы принимаете реальность за истину в последней инстанции, а ведь это лишь блики света в лабиринте отражений, оптическая игра. Что ее нежность, что любовь — суть изощренные формы жадности.»
Буддизм, помноженный на цинизм. Реальность — иллюзия, а любовь — это просто желание присвоить чужую душу. «Оскаленная и голодная пустота» внутри нас — вот истинный двигатель романтики.
«В новом «Черном квадрате» …прожилки поглощенного черным цвета обозначали зарождение новой творческой мысли. Это не приговор, а темная земля, полнокровно набухшая соками скорой жизни.»
Автор переворачивает традиционную трактовку «Черного квадрата» как символа смерти и пустоты. Нет, это плодородный чернозём, из которого вот-вот вылезет росток. «Акт творения, когда не было права и лева». Философия, достойная нового прочтения Малевича.
«Долг велит мне спорить, но сердцу не прикажешь: да, ваша программа — это всего лишь факсимиле крестика, который неграмотный крестьянин ставил напротив своей фамилии.»
Уничтожающая характеристика любого авангардного манифеста. Весь ваш сложный «квадрат» — это просто крестик неграмотного крестьянина, только дороже. Ирония над элитарным искусством.
«Им отчаянно упивалась Гретхен, дочка честного немецкого бюргера, девушка, туго застегнутая на все пуговицы, вплоть до последней, что черным кругом давила в горле.»
Пуговица, которая давит в горле, — это метафора репрессии. Гретхен — застегнутая на все пуговицы, но жаждущая «аленького цветочка» (то есть запретного, страстного, русского?).
«Она хочет овладеть неовладеваемым — чужим взглядом на вещи, чужой формой, чужим «я». Одна бесперспективность этого стремления заслуживает уважения.»
Гимн саморазрушению через любовь. Она хочет не парня, а стать им. Присвоить его душу. Это невозможно, но сам порыв уже достоин аплодисментов.
««Иван Петрович так же глуп, Семен Петрович так же скуп». Верит, что сумеет выйти в дамки при новой власти и выписать нас к себе. Не иначе, как на том пароходе, что повезет в Сатрапию ажурные чулки и шляпки-клош. А пока там мрак невежества и разгильдяйства, культ бедняка и лодыря, я советую всем порядочным людям держаться в стороне и ждать логического конца этой вакханалии. К власти придут практичные люди, которые разгонят чернь и дадут, наконец, понять, что чулки-то есть, а вот социального равенства быть не может.»
И снова Пушкин в помощь. Герой цинично описывает эмиграцию: не за идеей, а за чулками и шляпками. «Сатрапия» — это, видимо, Европа или Америка, куда везут ажурное барахло, пока в России «мрак невежества».
«Для простоты мы все амурные похождения приписываем любви или же страсти, но это только ярлыки для картотеки, первая буква фамилии для места в каталоге. Но вы взгляните в суть, раскройте древний том на букву N и вы увидите калейдоскоп мотивов и обстоятельств, по которым он взял ее за руку.»
Так Леонид рассказывает матери о любви.
«— Ну не знаю, я… родился 31 октября и с тех пор много пошло не так.
— Ноябрь и другие месяцы ты имеешь в виду? Да, согласна, ноябрь — отстой, 30 дней насмарку, погода никуда не годится, даже в армию. Но ты здесь не при чем, я точно знаю. Представь себе все это в пятисоткратном повторении и получишь краткое резюме моей жизни.»
Это часть диалога Леры и Славы, самая трогательная линия романа.
