Цитаты из романа М. Шумской «Правила игры»
Итак, представляю вашему вниманию словесный пинг-понг между девочкой-подростком с интеллектом взрослой женщины и парнем-студентом с жизненным опытом старого волка. Цитаты Марии Шумской из романа «Правила игры» — это смесь «Евгения Онегина», скрещенного с перепиской в «Телеграме», поэзией Бодлера и тонной сарказма. Поехали!
«Тебя бы шляпа даже в Слизерин не отправила — мелко плаваешь. На мошенников в институтах не учат.»
Когда девушка использует «Гарри Поттера» как оскорбление профессиональной некомпетентности. Эмиль для нее не злодей, а так, разжалованный в неудачники. Ожог третьей степени по шкале Поттероманов.
«Вообще-то я и Маркиза де Сада читала, не впечатлило. На этом фоне «Дама с камелиями» краснеет до состояния камелий.»
Лучший способ сказать парню «ты не знаешь жизни» — это упомянуть де Сада в контексте школьной программы. Марта намекает: «Ты меня не шокируешь, я такое видала и в оригинале». Эмиль явно нашел алмаз, который сам точит грани.
«Я обхожусь без надсмотрщиц (но тебе не понять — мошенников без вертухаев не бывает)»
Классическое «у него нет денег, зато есть принципы» в исполнении Марты. Защищая свою свободу, она тут же закидывает камень в огород собеседника. Изящно и подло одновременно.
«Ева, ты не ведаешь, что творишь… Вылетишь из своего Эдема за такие вещи!
— Если бы Адам был таким занудой, род человеческий так и начал бы свое существование!»
Диалог века. Он пытается пристыдить её за фривольные мысли о возрасте, а она превращает библейский грех в акт гуманизма. С такой аргументацией можно и райскую дверь с петель снять.
«Уступишь — педофил. Не уступишь — идиот. Попытаешься объяснить это — трус. Ей-богу, запускаю мужской хэштег «Me too much»»
Эмиль в своем репертуаре. Он не просто жалуется на женскую логику, он создает пародию на феминистическое движение. «Me too much» — это гениально. Наконец-то мужчины пострадали от психологического давления… ну, хотя бы в шутку.
«Не жду от судьбы готовую мельницу, а делаю ее сам. Методы кота в сапогах мне очень в этом помогают.»
Оправдание мелкого мошенничества через классику мировой литературы. Эмиль переписывает сказку так, что кот — это не помощник, а серый кардинал криминального мира, а маркиз — рейдер. Учитесь, дети, читать между строк!
«Последний стул на утреннике всегда занимает тот, кто сильнее и быстрее. … Я тоже претендую на последний стул и сдаваться не намерен.»
Вульгарная социология по-Эмилевски. Сравнение капиталистической гонки и драки за стул в детском саду — это настолько жизненно, что хочется плакать. Но звучит чертовски убедительно.
«Мне не по себе в миноре. Ты угадаешь, из какой сказки было наше первое свидание?
— «Красавица и Чудовище»
— Почему?
— Чудовище так и не появилось.»
Он спрашивает про сказку, она дает ответ, который ломает шаблон. Потому что в этой истории монстр (криминальное прошлое, возраст, бедность) сидит в зрительном зале и боится выйти на сцену.
«— Ты хоть помнишь, сколько тебе лет? А он помнит?
— Мы помним, любим и скорбим, но это ничего не изменит.»
Мать пытается пристыдить дочь вопросом о возрасте, а та цитирует траурную ритуальную фразу. «Помним, любим, скорбим» в контексте потери девственности — это чёрный юмор высшей пробы. Марта только что похоронила репутацию примерной девочки и даже заказала венок.
«— Что до внешнего вида, согласен, Марта одевается так, что и раздеваться уже не нужно. Я давно говорил, что надо быть скромнее — мало ли кто по улицам ходит, всякое может быть!»
Эмиль, застигнутый врасплох матерью, не теряется и начинает подыгрывать, критикуя одежду Марты. Это гениальный ход: вместо оправданий он присоединяется к «фронту родителей». «Она сама виновата, что такая сексуальная» — идеальная защита для парня, которого только что вытащили из-за закрытой двери.
«Чувак, у нормальных баб всего два варианта: тот самый или непорочное зачатие!»
Ваня доходчиво объясняет Эмилю мужскую логику. Если девушка говорит «не знаю, от кого», она либо врёт, либо ждёт второго пришествия. Третьего не дано. Грубо, по-пацански, но в этом мире так.
«— Если караван не защитит себя сам, никто это за него не сделает. …Только мы можем решить свои проблемы. Только нам до самих себя есть дело.»
Эмиль объясняет Марте (под видом «подруги»), что полиция, школа и государство не спасут. Это цинично, но жизненно. В мире «Правил игры» выживает тот, кто умеет бить первым.
«»Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три — столом к коньячку и закуске замри!» И замирала. У нее была очень красивая фигура, но всегда не в тему раунда.»
Самая жуткая пародия на детскую игру. Катю используют как живой реквизит. Детская считалочка превращается в описание группового насилия. Автор не показывает порно, но от этих строк мороз по коже. «Не в тему раунда» — убийственная ирония.
«Все волнуются, но одна Катя находит выход. Море вообще перестает дергаться, когда ты достигаешь дна.»
Поэтичное описание н-тического отупения. Катя счастлива, когда ей всё равно. Дно — это её убежище. Страшная красота этой фразы в том, что она сказана почти с завистью.
«Наш поэт х-ни не скажет. А вот их торговец х-ню продаст. …Вот что значит особый путь, Россия всех перехитрила и обошла!»
Спейд и гость обсуждают качество н-ков в США и России с патриотическим пафосом. «Особый путь» в контексте запрещённых веществ — это издевательство над государственной идеологией. Они гордятся тем, что в России трава «убойнее», потому что риск выше.
«Ты забыл, на чьей стороне играешь? — Дело не в этом! — В этом, Марта! Мы всегда играем в одной команде, забыла?»
Эмиль избивает обидчиков Марты до полусмерти. Она в ужасе. А он напоминает ей главное правило их отношений: команда превыше всего, даже морали. В этом романе любовь — это не «ты меня вдохновляешь», а «я прикрою тебя, даже если ты не права».
«Трое на одного? Ну да, согласен, не очень вышло.
— Они бы меня не били…
— «Наверное» — осталось добавить. Ты рассуждаешь, как жертва, и с такими мыслями ею станешь.»
Классика жанра «мачизм со стальными яйцами». Эмиль не видит проблемы в том, что накостылял троим. Его логика: первый удар — это не агрессия, а тактика выживания. И Марта, которая хотела мира, вдруг понимает, что её парень — это тот самый «уголовник», которого она боялась.
«Ты жестокий, властный, надменный, наглый и самоуверенный тип, которого стоило бы бояться, но я люблю тебя…»
Марта подводит итог их отношений. Она перечисляет все его ужасные качества, а в конце добавляет «но люблю». Это не «несмотря на», а «потому что». Ей нравится его тёмная сторона, даже когда она в ужасе от неё.
«Даже самый убогий сарай на три квадрата наводит лоск к празднику. Любо-дорого смотреть, как ноябрь выходит из положения!»
Эмиль сравнивает себя с ноябрём — унылым, серым, но который маскируется под праздник с помощью гирлянд. Он ищет «декорасьоны» для своей двойной жизни. Поэтичное описание кризиса среднего возраста в 20 лет.
«Это у вас, в парнике, все при галстуках и с портфелем. А у нас пацаны готовы землю грызть за три копейки…»
Катя проводит черту между мирами: «парниковая» Марта и «почвенная» Катя. Она намекает, что Эмиль — не для теплицы. Это месседж «ты ему не ровня», обёрнутый в заботу. И он работает.
«Марта сгребла все свои разноцветные фишки и поставила на красные 28 — это выходной. …Кто из них будет лишний?»
Финальный аккорд. Марта перестаёт быть пешкой и начинает играть сама. Она идёт на встречу с Катей, чтобы узнать правду. Рулетка, ставка на «красное 28» — это метафора её отчаянного шага. Она готова взорвать их треугольник, даже если это разрушит её собственную сказку.
«Отличник на парах утром, а вечером — самозанятый в теневом секторе экономики. Фигаро тут, фигаро там — игра в себя.»
Эмиль — человек-оркестр криминального мира. Оперный Моцарт днём, наркокурьер ночью. Самое смешное (и страшное), что «самозанятый» звучит как официальная налоговая льгота. Если бы ФНС узнала, какой у него «фриланс».
«Из парника всегда лучше видно, только вот незадача: дверь на замке, а стенки зеркальные! Что ты видишь, Марта? Свой бутон в лабиринте отражений?»
Эмиль наносит ответный удар. Если она обвиняет его в «комплексе плебея», то он её — в «синдроме тепличного цветка». Лучшая защита — это нападение с метафорой. Они оба сидят в тюрьмах: она — в хрустальной, он — в бетонной.
«Загибай пальчики! Первые похороны начались еще в школе. …А мне всего 20 лет!»
Момент, когда Эмиль перестаёт шутить и предъявляет «счёт» своего взросления. Пока Марта переживала из-за оценок, он уже хоронил одноклассников. Это не «готический имидж», это статистика выживаемости в российской глубинке.
«У тебя бывали состояния, когда ничего еще не случилось, но вот-вот должно? En punto de и прочерк… Ты ищешь эти случайные пятна, как покемонов ловишь…»
Эпическое описание панической атаки или паранойи. Сравнение тревожного ожидания ареста с игрой в Pokemon Go — это гениальное снижение высокого трагизма до бытового абсурда. «Поймал пиксели — нифига не понял».
«Не я, а рэперы и блогеры рекламируют кайф. Но не их, а Клаба преследует по пятам маленький сталинский срок. И где справедливость?»
Эмиль (Клаб) находит идеального козла отпущения — поп-культуру. Это классическое «я не виноват, что продаю лопаты, это золотая лихорадка!». Оправдание циничное, но с железной логикой. Правда, судье это не объяснишь.
«…Клаб как будто прошел обряд инициации наоборот и больше не был Клабом. Шапки-невидимки у этого мальчика больше нет.»
Описание панической атаки на лыжне, когда за ним показалось, что за ним следят. Шапка-невидимка слетела. Он вдруг увидел себя со стороны — жалкого, бегущего с наркотиками под курткой. Это момент «прозрения», который даётся через животный ужаз.
«Если и любил, то неумеючи. И явно не так, как ты того заслуживаешь.»
Эмиль наконец признаётся Кате (и себе), что они «встречались», а не «гуляли». И извиняется за то, что не умел любить. Это взрослый поступок. Жаль, что до Марты он дошел пешком, а до Кати — на танке.
«Перед ней был мужчина в силе и с мозгами, чтобы её «уделать». И она поняла, что всю жизнь декларировала одно желание, а имела совсем другое.»
Тётя Света всю жизнь хотела для дочери «нормального мужика», а когда он пришёл (пусть и чужой), поняла, что этот мужик выгонит её из её же королевства. Страх перемен сильнее любви к дочери.
«Если забираю это кольцо сейчас, я принимаю обе твои судьбы. Без исключений… А ты либо будь готов к этому, рискуй нами всеми ради бабла, либо не давай мне пустых колец.»
Марта ставит ультиматум: «Или мы вместе в тюрьме (морально), или никакого кольца». Она не хочет принца, который может «умереть» при первом обыске. Она хочет мужчину, который готов за неё бороться даже за решёткой. И он сдаётся.
«Ты пришел за ответами — тут одни вопросы. Идешь вверх — попадаешь вниз. …Ты — это ты или твое отражение?»
Сюрреалистичный шахматный сон, где Эмиль играет сам с собой за черных и белых, а красное здание (символ СССР/тюрьмы/судьбы) подсказывает ходы. Это галлюцинация совести. Ответов нет, есть только эхо.
«— С милым рай в шалаше, не слыхала?
— Эту чушь городит тот, кто сам в шалаше ни разу не был. И не делил его с теми милыми обитателями, которые шею свернут за хворостину!»
Мать уничтожает романтический миф о бедности. «Шалаш» в её представлении — это не идиллия, а коммуналка с уголовниками. В её цинизме есть горькая правда, которую Марта пока не хочет слышать.
